Предварительные ласки знакомство в бассейне

Огненный бассейн - Джон Кристофер

предварительные ласки знакомство в бассейне

Смотреть Предварительные ласки - Поездка в автомобиле Скачать 3GP Предварительные ласки - Знакомство с подругами девушки. ВСЕОБУЧ Книги Огненный бассейн - Джон Кристофер С утра шел дождь, но к полудню прояснилось, и состоялись предварительные поединки. Но при более близком знакомстве я понял, что это впечатление обманчиво. Его ласки, вначале случайные, стали ежедневным ритуалом, и я должен. В центре Кигали есть бассейн, окруженный парой десятков . им после знакомства с женщиной, которая, оказавшись более жестокой, чем все самые как в кино, где только и было, что ласки и долгие поцелуи, букеты цветов и Чиновник составил рапорт в соответствии с предварительными итогами.

Кава был высок ростом, а нос его не был ни толстым, ни приплюснутым, как и у шести родных и сорока девяти двоюродных братьев. Конечно, кожа была более темной, чем у тутси, с которыми он был знаком, но со спины, или издалека, или в темном месте разницы никакой. Пусть он, как и тутси, выращивал коров, он занялся этим благодаря случайному стечению обстоятельств и спору, в который давным-давно ввязался его отец. Кава не был ни ленив, ни глуп. Он славился веселым нравом и коммерческой хваткой, а некоторые тутси высшего ранга охотно доверяли.

Если тот доктор был прав, а сомневаться в этом не приходилось, Кава и его родители, дети и все их потомство не были ни хуту, ни тутси. Разве что кто-нибудь из предков ошибся, и на самом деле все это время они были тутси, не подозревая об. В противном случае, если они все-таки хуту, то уродливы, как беспородные дети, и будущее сулит им лишь испытания и горести. Кава попросил Селестена молиться своему новому богу, а чтоб не прогадать, и сам воззвал к своему богу Имане.

Осторожность никогда не помешает. Но ни тот бог, ни другой, казалось, не собирались помочь ему разрешить возникшую дилемму.

Значит, оставалось только посоветоваться с предками, пусть даже практика курагуры была запрещена епископами и бургомистрами. Кава всю ночь не сомкнул глаз. Минимум десять раз он вставал и ходил на банановую плантацию, в надежде на знак свыше или на внезапное просветление, чтобы не ходить к дальней родственнице, кузине-умумпфуму [20]одной из самых почитаемых в округе Кибехо.

Этой ночью звезды были глухи, а небо хранило холодное молчание. Его кузину звали Ньямараваго, в честь королевы-матери, которая при крещении получила имя Радегонда. Она занималась ворожбой с тех пор, как умер ее муж, тоже прорицатель, он и передал ей секреты гадания на слюне и кусочках масла, таявших в кипятке. Самый примитивный и не вызывавший доверия способ гадания, заключавшийся в принесении в жертву курицы, они оставляли менее компетентным коллегам.

Задолго до того как первый луч солнца осветил кроны эвкалиптов, Кава уже был в пути, ведя за собой самую красивую корову. Этим даром он надеялся привести родственницу в доброе расположение. Солнце уже клонилось к закату, когда он явился в ее дом. Добрая дюжина обеспокоенных людей, больных или прокаженных, терпеливо ожидали, сидя в тени изгороди pyro [21]окружавшей большую круглую хижину, которую украшали абстрактные узоры. Из-за срочности дела, а может, потому, что помогли родственные связи или корова, протяжно мычавшая от усталости, Каве пришлось ждать всего несколько минут.

Не говоря ни слова, хотя в его глазах читалось множество вопросов, он уселся на циновку, украшенную темным орнаментом в виде наконечников стрел. Ньямараваго даже не подняла головы, когда он вошел. Она вполголоса напевала, закрыв глаза, едва дыша. Служанка поставила перед Кавой большую чашу с водой. Он вымыл лицо и руки. Ему поднесли банановое пиво, он медленно выпил его, потом прополоскал рот водой. Закрыл глаза и приготовился слушать. Гадалка говорила о сильном дожде, что прошел недавно, о сарычах, которых становилось все больше и больше, - это означало, что люди выбрасывают много еды, потом о муже, посетившем ее три ночи.

Она спросила Каву, все ли у него в порядке с желудком: Да, спазмы исчезли, как только он вернулся к себе на холм. Зажгли масляную лампу, подарок богатого клиента. Они общались вот уже целый час пять минут разговора, остальное время - раздумья в полной тишине. Наконец та, что общалась с духами, предложила ему рассказать, что привело его - похоже, повод был очень важен, судя по тому, какую красивую и упитанную корову он привел в подарок. Кава пришел не ради себя, но ради детей и детей своих детей, он опасался проклятия и великих несчастий, которые могут выпасть на долю его потомства.

А причиной беспокойства стала большая книга, написанная белым магом и подтверждавшая его страхи. На богов и предков надейся, а про осторожность и сдержанность не забывай. Человек, который говорит все, обнажается, а голый человек слаб. Он сплюнул в маленький калебас [22]. Гадалка обмакнула небольшую деревянную палочку в слюну Кавы и добавила немного козьего жира.

Потом нагрела палочку, подержав ее над лампой. Внимательно рассмотрела очертания, появляющиеся от пламени, после чего закрыла. Служанка принесла широкую чашу, наполненную кипящей водой. Ньямараваго бросила в нее два комочка масла. Как только масло растаяло, она снова закрыла глаза и сказала: Им придется всегда лететь по ветру и плыть по течению. Было слышно, как по циновке ползут муравьи.

Сестра медленно подняла правую руку. Уже без коровы Кава отправился в обратный путь. Здесь во второй раз начинается история Жантий, хотя тогда она еще не родилась. Вернувшись домой, Кава не проронил ни слова о своем путешествии, еще меньше он говорил о тревогах, терзавших его, о болезненном решении, которое принял, чтобы спасти своих потомков и потомков своих потомков.

В стране холмов происхождение отца определяет национальную принадлежность детей. Отец хуту, значит, и дети хуту. Отец тутси, значит, и дети тутси, и неважно, какая национальность у матери. Его дочерям не остается ничего другого, как выйти замуж за тутси, чтобы их дети стали частью избранной богами и обласканной белыми расы. Вообще-то ничего сложного в этом не. Кава был богат и знал много не очень обеспеченных семей тутси, которые с удовольствием согласились бы улучшить свою жизнь, обменяв сына на несколько коров.

Что касается мужской части семьи, судьба приговаривала их оставаться хуту в телах тутси. И их происхождение, а равно и происхождение их детей навсегда будет вписано в документы, удостоверяющие личность. Школы для них закрыты, презрение белых обеспечено, на карьере и амбициях можно поставить крест.

Кава не мог смириться с тем, что его сыновья и сыновья его сыновей официально будут считаться представителями низшей расы, неграми в услужении у негров. Отец Атаназ подтвердил все самые мрачные его опасения, напомнив все же, что Господь одинаково любит всех своих детей, что истинное величие человека внутри и последние станут первыми.

Получалось, как понял Кава, что батва [23] взойдут на небо первыми, за ними хуту, а потом тутси. Он не осмелился спросить у священника, почему дети Бога не одинаково любят хуту и тутси, почему в этой стране истинное величие человека зависит от внешности и почему здесь, на земле, первые - всегда первые. Человек холмов не любит терять лицо и заботится о том, чтобы его собеседника не постигла та же участь.

Именно поэтому Кава так никогда и не признался в том, что заключил сделку с бургомистром. Бургомистру он предложил несколько коров, коз и самую красивую из своих дочерей, которой едва исполнилось четырнадцать лет. Белый человек отказался выписать новые документы и сделать из этих хуту тутси. Однако он совсем не хотел отказываться от девушки и предложил взамен сохранить в тайне этот позорный и постыдный поступок Кавы.

Вот так Клементина, чьи бедра и грудь давали пищу безумным фантазиям мужчин всех народностей, живущих на холме, стала собственностью уродливого и прыщавого бельгийца, который уж очень любил пристраиваться к ней сзади, всякий раз когда проходил мимо. Она умерла в семнадцать лет от некоей болезни крови, а шепотом говорили, что болезнь эта появляется из-за грязного члена мужчин, которые не любят мыться. Пять остальных дочерей Кавы вышли замуж за тутси и тем самым спасли свое потомство от позора и унижения.

У него оставалось еще достаточно коров, чтобы найти жен тутси своим четырем сыновьям. Кава выбирал своих невесток по росту и бледности кожи. Он пытался найти им жен, тонких и длинных, подобно змее, одним словом, более худых и высоких, чем обычные женщины-тутси, надеясь, что их кровь одолеет кровь хуту. В доме остался один Селестен. Он заботился об отце, которого терзали болезни и меланхолия с тех пор, как умерла его жена, несколько недель спустя после смерти Клементины.

Все дети покинули родной дом и холм, прячась от укоризненных взглядов своих дядьев, теток и племянников, которые чувствовали себя преданными родственниками, решившими стать теми, кем они не являются. У Кавы почти ничего не осталось. Чтобы заключить последний брак, ему пришлось уступить банановую плантацию. Остался лишь просторный дом и небольшое поле фасоли.

Целый год Кава и Селестен ели одну фасоль. Селестен был не женат. Теперь он посещал семинарию в Астриде, ежедневно отмахивая по пять километров туда и обратно, хотя ему и предложили жить в интернате.

Он не мог оставить отца одного на холме. Как исключительно одаренному ученику ему позволили продолжить обучение, несмотря на происхождение. Из трехсот семинаристов тридцать были хуту. И так было во всех школах страны. Селестен колебался между духовным саном и преподаванием. Епископ объявил, что страна еще не готова принять священника из низшей расы. Он мог стать только монахом или преподавателем.

Решение Кавы не подлежало обжалованию. Сын будет преподавать в городе, так он получит возможность завести полезные знакомства. И Кава отправился на поиски супруги для сына. На него возлагал отец все свои надежды. Из всех детей он был самый высокий и бледный. Бельгийский доктор, каким бы умным он ни был, никогда бы не догадался, что Селестен хуту, разве что по носу, который был немного широковат. Наконец он нашел подходящий нос на соседнем холме.

Настолько тонкий, что казалось, он вырезан бритвой. А кожа была такой бледной, что вся семья думала, будто Эрнестина больна. Удивительно прямой нос, худое и длинное тело, казалось, порыв ветра мог свалить девушку с ног. И, если кровь более высокого существа сослужит свою службу, дети Селестена и Эрнестины будут больше похожи на тутси, чем сами тутси.

А если унаследуют крепкое и сильное тело Селестена, они будут красивы и сильны, как боги. Прежде чем просить руки, Кава решил расположить Иману и снова пошел к гадалке. Не имея ни коровы, ни козы, он мог рассчитывать лишь на гадание на слюне, но и это стоило ему небольшого поля, засеянного фасолью. Ты думаешь, что нашел ключи ко всем своим мечтам. Женитьба стоила ему дома. Эрнестина и Селестен обосновались в Астриде, а Кава под фикусом, который заслонял своей тенью дом. Отец Эрнестины позволил ему жить.

Каждый день Каве приносили немного фасоли. Спустя несколько недель после свадьбы он умер, сказав последние свои слова проходившей мимо двоюродной сестре: Он сидел в единственном кресле в убогой мазанке мусульманского квартала Ньямирамбо, что в нескольких километрах от отеля. Жантий жила с подругой, на двоих у них была одна комната и две циновки, едва прикрывающие землю под ногами. Кривоногое кресло, в котором и устроился Валькур подальше от Жантий.

Стол и два стула. Два картонных чемодана, в которых хранились девичьи пожитки. На стене три красочные открытки: Пресвятая Дева, папа и президент. Что он тут делал, дрожащий и взмокший, миллиардами пор своего тела источая ручейки пота? Он провел еще одно бесполезное воскресенье у бассейна.

Когда все вороны и сарычи расселись, а солнце стремительно закатилось за эвкалипты, когда он остался один одинешенек, как всегда, в отчаянии от перспективы провести так же всю следующую неделю, Жантий подошла к его столику и скорее выдохнула, чем сказала: Я не хочу потерять работу. Я самая настоящая хуту.

У меня и бумаги. Хотя Валькур и воротил свой либеральный нос от всех этих расистских теорий, определяющих происхождение человека по носу, лбу или стройности тела, но даже он, пусть и неосознанно, но все же пребывая в плену стереотипов, с удивлением осознал, что не верит. Она тихо, но безудержно плакала, пряча глаза, как это часто делают руандийцы. Семеня, она робко приблизилась к нему и все повторяла: И неожиданно до него донесся ее запах. В нем так все и перевернулось, что-то оборвалось внутри, рухнуло, затряслись пальцы, задрожали ноги, тело покрылось испариной, словно в приступе малярии, и в довершение у него неожиданно случилась такая болезненная эрекция, что он испустил приглушенный стон.

Растворилось все то, что скрепляло разрозненные части тела и делало из него человеческое существо. Осталась лишь масса гормонов, желез, молекул, вышедших из повиновения. Валькур, как в тумане, слышал собственное бормотание: Слишком много жизни влилось в застоявшиеся вены и мышцы, слишком много крови прилило к сердцу, позабывшему, как пережить нежданный восторг, слишком много воздуха для легких, привыкших дышать не в полную мощь.

Жантий действительно была хуту, по крайней мере судя по документам. Но он все еще ей не верил. Она хотела поговорить с ним, но не у бассейна и не в его номере. Если бы только она поднялась к нему, ее бы стали считать путаной, а это только усилит и без того назойливые приставания, единственная причина которых крылась в ее красоте; ибо не сыскать было более молчаливой, сдержанной и скромной женщины, чем Жантий.

Валькур знал, что почти половину своей ежедневной зарплаты Жантий тратит на такси. Но это куда лучше, чем шагать добрый час по городу, который после наступления комендантского часа превращался в территорию охоты для по большей части пьяных солдат и их милицейских прислужников, которые с той же щедростью одаривали СПИДом, с какой священники отпускали грехи. Пиво, которое пил Валькур, было не холоднее его лихорадочно пылающего лба. Чем он мог помочь Жантий? Прогрессивно мыслящий левак и просвещенный гуманист, знающий все о смешанных браках и о принципах передачи этнической принадлежности в Руанде, на самом деле он ей не верил.

Если бы антропологу понадобилась фотография, чтобы проиллюстрировать архетип женщины-тутси, Валькур показал бы ему карточку Жантий. Если уж он, белый, полагавший, что у него нет предрассудков, и не знакомый с чувством беспричинной ненависти, ей не верил, какой же руандиец серьезно отнесется к этому кусочку картона, утверждавшему противоположное тому, что так превосходно демонстрировала собой Жантий?

Наверняка фальшивые бумаги раздобыл ей какой-нибудь снисходительный высокопоставленный любовник, родственник или похотливый чиновник. Что касается лже племянника президента, ставшего причиной тревоги, охватившей Жантий, Валькур обещал при первой же встрече заверить его, что Жантий - настоящая хуту.

В любом случае опасность подстерегала ее отовсюду: Теоретически, она была в их власти, и они могли убить. Все чаще и чаще в Кигали, как и в провинции, жизнь зависела от одного слова, желания, слишком тонкого носа или слишком длинных ног.

А что до ног, которые слегка обнажала доходившая до колен синяя юбка, то они были совершенны. Тонкие и нежные лодыжки. Валькур медленно исследовал глазами все части ее тела, довольный тем, что в сумерках мог делать это безнаказанно. Ты единственный белый, который никогда не просил меня… ну… ты сам знаешь, о чем я говорю. Этой ночью ты можешь остаться здесь, если хочешь.

Я совсем не. Нет, она не боялась оставаться одна. Она хотела его отблагодарить, и было еще кое-что, о чем она решила пока не говорить. За то, о чем только что сказала, за уважение, за то, что никогда не прикасался к ней и не трогал украдкой.

Особенно за то, что никогда не уподоблялся остальным клиентам, которые, подписывая счет, говорили: Я тоже хочу… хочу. Валькур почувствовал, что попался в ловушку собственной честности. Он был твердо убежден, что если у него и есть шанс задрать синюю юбку Жантий, то только если он будет вести себя не так, как все остальные, которые никогда не стеснялись пожирать ее глазами, пялиться, как бы ненароком касаться ее рукой или бедром, подзывать и угощать вином, обещать ей защиту и любые деньги.

Хочешь переспать со мной? Так же как и все остальные? Как и остальные, которых она презирала и избегала, Валькур мысленно раздевал ее и обладал каждый раз, когда смотрел на.

Почему тогда не сказать все как есть? Зачем и дальше молчать о том, что мучило его вот уже два года, с тех пор как он впервые увидел ее? Ее грудь, губы, ее задница он произнес это слово и был уверен, что оскорбил еекожа цвета утреннего кофе с молоком, глаза, робость, стройные ноги, походка, запах, волосы, голос - да, все в ней сводило его с ума, хоть он ни разу и не осмелился к ней приблизиться.

Да, как и все остальные, он хотел с ней переспать. Так-то вот, он извинялся за это и клялся никогда больше об этом не заговаривать, а сейчас он молил его простить, ему нужно было идти. Валькур неуверенно направился к двери. И снова его настиг этот запах с порнографическими нотами. То были не обольстительные духи и не ароматы сильных и экзотических специй, а резкий запах кожи, тяжелой копны волос и влажной промежности.

Ты можешь взять меня когда захочешь.

  • Ирина Темичева
  • Предварительные ласки - Поездка в автомобиле
  • Как ходить в бассейн | Comedy club

Я бы хотела, чтобы меня любил такой хороший белый, как. Это было как раз то, чего говорить не следовало. Как и все остальные, она хотела белого, неважно какого. Это давало надежду на богатство, визу для поездки за границу, а может быть, если мольбы дойдут до Пресвятой Девы, то и на брак с белым и дом в холодной и чистой стране.

Он слышал, как сегодня у бассейна Рафаэль говорил: Случайная или прочная связь - чистая сделка. Рафаэль беспрестанно ему втолковывал: Белая задница - это спасательный круг.

Подарочки, платье из Парижа или из Леви Рафаэль проходил стажировку в Движении Дежарден [25]побрякушки из беспошлинных магазинов, немного денег, чтобы переехать из мусульманского квартала в дом на холме, с изгородью и охранником. Потом, даст бог, освобождение, рай, домик в Канаде, Бельгии или Франции, или в Ташкенте, лишь бы только не было больше ни хуту, ни тутси, только белые, которые более или менее терпимы к черным.

Может, тебе это покажется странным, но я всего лишь хочу, чтобы ты меня немного любила. Он вышел не оборачиваясь, удивляясь собственному признанию. Любовь - единственное чувство, которого он больше не ждал, да и в общем-то не страдал от его отсутствия. А теперь он сам молил о любви. А еще партия раздавала марихуану, чтобы подогревать рвение. Валькур уже слышал о том, что НРДР [26] вербовала и тренировала праздную молодежь, но никогда прежде с ними не сталкивался.

Официально это было молодежное движение. Вроде скаутов, как сказал ему один высокопоставленный чиновник. Но с недавнего времени они неожиданно стали появляться во всех кварталах Кигали и, в частности, в Гикондо. Его они не тронули. Спасибо, президент Миттеран, что поддержали французско-руандийскую дружбу. Жантий плакала на своем красно-зеленом матрасе. Он все не так понял. И не важно с кем.

Но самое главное - сохранить это чувство: Упиваться ощущением опустошенности и потери.

предварительные ласки знакомство в бассейне

А еще отбросить иллюзии и понять, что Жантий спала со всеми белыми, которые соглашались платить. И все же она жила так бедно. Ее скромность была такой правдоподобной. Однако в этой стране знали цену скромности.

Как знать, говорила она правду или нет? С ним можно поговорить по душам, к тому же он начальник Жантий. Оливье парень мягкий, любит посмеяться, ему не свойственно то противное лакейское раболепство, что столь часто встречается среди служащих шикарных африканских отелей. Он с большим уважением относился к персоналу, чем к клиентам, однако ни один из посетителей никогда не догадался бы об этом, а уж бельгийское руководство отеля тем. Знал об этом лишь его шеф Бертран, который приехал из Льежа, да так и остался в Руанде, влюбившись сначала в руандийку, потом в эти холмы и наконец в саму страну.

Вечера Оливье проводил в компании Бертрана. У них была одна тема для разговора - Руанда, которую они так страстно, но не безоглядно любили. Вот с такими людьми он мог бы поговорить о Жантий.

Бар отеля представлял собой мерзкое местечко, напоминающее закусочную из какого-нибудь третьесортного фильма, действие которого разворачивается в пригороде Дейтона, штат Огайо, или Шойнигана в Квебеке. Темной тканью задрапированные окна. Последний штрих-шесть слишком высоких и совершенно неудобных табуретов, на которых одиноко восседали завсегдатаи заведения, в большинстве своем пьяницы.

К полуночи здесь оставались только двое - Бертран и Оливье. Немецкое посольство прием устраивало, я тут приберег для тебя колбаски. Что за выражение лица? Что ты, как улитка, испуганно прячешь голову? В Бельгии сказали бы, что ты похож на моллюска в раковине. Ладно, тебе, я вижу, не до шуток. Забирай свое пиво и топай к своему дружку Рафаэлю.

Он тебя уже часа два дожидается. Бертран кивнул головой в сторону П-образных диванчиков. Валькуру не хотелось сейчас общаться с Рафаэлем. Он бы предпочел остаться на часок наедине с собственными страхами. Рафаэль и Метод вдвоем почивали на диванчике в глубине зала.

С самого их детства, которое прошло в Бутаре, они были неразлучны. Потом вместе ходили в школу, работали в Народном банке, ходили в ресторан Ландо, иногда даже девушек делили друг с другом. Метод хотел умереть в отеле. Как он сказал, умереть в роскоши. Уж точно не в терапевтическом корпусе больничного центра Кигали, где на одну кровать приходилось по два, а то и по три человека, корчившихся в предсмертных судорогах, где вот уже три недели как кончился аспирин; в этом огромном складе больных, которые служили бельгийским врачам обширным материалом для подготовки научных докладов и последующих выступлений на ежегодной международной конференции по СПИДУ.

В этом году исследования велись особенно рьяно… Конференция должна была пройти в Токио. Если уж речь шла о роскоши, то не стоило рассчитывать на жалкую зарплату Рафаэля: Приходилось платить, подчиняясь диктату Международного валютного фонда.

А еще на питание и уход за больным. Рафаэль продал свой мотоцикл. Три курса лечения грибка, переливание крови и две госпитализации, и от кубышки остались одни воспоминания.

Методу оставалось жить всего несколько дней. Рафаэль без труда, как ребенка, перенес его в номер Валькура. Метод весил не более сорока килограммов. Тончайшая и хрупкая конструкция, тени, скорее даже смутные намеки на то, что было руками, ногами, шеей.

Лишь огромные глаза на осунувшемся лице, как у скульптур Джакометти, напоминали о той изящной, словно выточенной из эбенового дерева голове Метода, которого в свое время так любили женщины.

По губам Метода скользнула тень улыбки, когда он услышал, как зашумела вода в ванной. Таковым было его первое желание. Пена нашлась у соседки из номераэто была итальянка, эксперт, одевалась она исключительно на улице Кондоти в Риме [27]. Тот же, ранее депутат Христианско-демократической партии, почуяв, что запахло жареным, в свое время резко сменил специализацию и переквалифицировался в эксперта по международному развитию.

Подобные ответы, которыми в последнее время Бернар пользовался с особым беспощадным удовольствием, не терпели возражений и порождали неловкое молчание, создавая спасительную дистанцию между ним и собеседником. Метод хотел умереть чистым, пьяным, наевшись до отвала и лежа перед телевизором.

Триумфальный уход из жизни в тридцать один год. И Метод уже не боялся, поскольку считал, что лучше умереть от СПИДа, чем быть разрубленным на куски мачете или разорванным гранатой. С тех пор как болезнь приковала его к постели, он прочитал о евреях все, что смог найти. У тутси и евреев одна судьба.

Мир пережил научный, холодный, технологический, ужасающий по своей эффективности и организованности холокост. А здесь будет варварский холокост, бич бедняков, триумф мачете и дубины. В провинции Бугесера по озеру Мугесера уже плавают трупы, оттуда их несет в Кагеру, легендарный исток Нила. Так мы и отправим тутси обратно домой, в Египет, кричал господин Леон, который владел прекрасным домом в Квебеке, а здесь строил из себя доморощенного Гитлера. Повсюду будут грязь, мерзость, отрубленные части тела, женщины со вспоротыми животами, дети с отрезанными ногами, чтобы эти твари никогда не смогли подняться и сражаться.

Методу не было грустно при мысли о смерти. Наоборот, он чувствовал облегчение. Рафаэль и Валькур сидят на краю ванны, и каждый думает о чем-то своем, пока Метод рассуждает. Голос у него слабый - каждая фраза требует усилий. И откуда только он черпает эти силы, одному Богу известно, но он их отыскивает и торопится, будто хочет успеть закончить фразу, пока не кончился воздух в легких.

Тишина, вдох, и снова он ищет в себе силы, мобилизуя для этого всю волю, тишина, глубокий-глубокий вдох, словно он идет из чрева земли, клокочущий, как вулкан. Но доносится лишь сдавленное животное урчание, голова склоняется набок, как у козы со сломанной шеей, и соскальзывает в пену, наполняющую ванную комнату чувственными ароматами. Рафаэль и Валькур предпочли бы, чтобы Метод умер. Но это произойдет не сегодняшней ночью. Метод свистит, хрипит, храпит, икает, потом погружается в сон, мало чем отличающийся от смерти.

У него еще остались желания, они его душат, как и легкие, изъеденные туберкулезом. На балконе Валькур пытается уснуть, устроившись на низком стуле, который тоже сделан из пластмассы. Этот отель наводнен пластмассой, хотя и находится в лесной стране. К тому же надо найти ему настоящую женщину… Знаешь, такую - с грудью, задницей и настоящими негритянскими ляжками.

Он несовременный, как и я… Ему по-прежнему нравятся негритянки. Он всегда хотел Агату. Так они и бодрствовали, временами все-таки проваливаясь в сон, вырывая секунды забвения. Периодически менялись местами - пока один отдыхал на мягкой кровати, второй пристраивался на неудобном пластмассовом стуле. Наутро жизнь пробуждается, словно весь город выходит из комы, удивляясь, что еще жив, и пересчитывая трупы.

Многие люди в этой стране столь вежливы и скромны, что умирают по ночам, будто не желая стеснять живых. Сначала с лаем просыпаются собаки, задолго до первых криков петухов и карканья ворон, задолго до пробуждения людей; жалобный вой и громкие стенания всей этой живности, направляющейся в город, пронзают туманную дымку, отливающую всеми цветами радуги и расползающуюся по сотням долин.

Сидя на балконе го номера отеля, расположенного на самом высоком холме Кигали, довольный жизнью человек запросто может решить, что оказался в раю, пока облака скрывают тысячи зажженных масляных ламп, детей и стариков, захлебывающихся кашлем, вонючие жаровни, кипящие котелки с кукурузой и сорго.

Этот туман, постепенно окрашивающийся во все цвета радуги, - словно пестрая защитная кулиса, фильтр, что пропускает лишь тени жизни, мерцание и отдаленный гул. Зритель заинтересованный и вместе с тем такой далекий. Вот так же и белые постояльцы отеля, ощущая себя почти богами, слушают и пытаются понять Африку. Они находятся на достаточно близком расстоянии, чтобы говорить и даже писать о. Взрывается граната, вероятно, последняя этой ночью, туман уже рассеивается.

Наступает час, когда убийцы отправляются спать. Красивый молодой мужчина должен был умереть удовлетворенным, ублажив хотя бы свой взор. Ибо только глаза и уши надо бы с музыкой что-нибудь придумать еще могли доставлять ему удовольствие. Агата все сделает как.

У нее грудь больше, чем у Джейн Мэнсфид, а задница шире, чем у Джозефины Бейкер, вдобавок вечно прилепленная к лицу улыбка, словно на рекламном плакате, смеющиеся глаза, пышная шевелюра и сочный, цвета гранатового сиропа, рот.

А еще она была тезкой жены президента и потому хотела сменить имя. Агата слыла бой бабой, держала свою парикмахерскую при отеле, являясь одновременно хозяйкой салона и мадам - к ней приходили не только подстричься, причем неизменно на европейский манер, но еще и договориться о девочках, ценах на их услуги и многом другом, например о марихуане, поставляемой прямиком из леса Ньюнгве, частного владения президента, которую раз в неделю приносил похотливый полковник, требовавший рассчитываться с ним натурой и всегда без резинки.

Агата подчинялась законам рынка. По проспекту Республики, окружавшему отель, уже устало брели служащие, которых ждал новый шестнадцати часовой рабочий день. Несколько выверенных, тысячу раз проделанных движений, и вот они уже в белых рубашках, бабочках, на лицах широченная улыбка, которой предстоит выдержать шестнадцать часов капризов, высокомерия, нетерпения, плохо скрываемого презрения, а порой и симпатии к странам третьего мира, столь приторно навязчивой, что ее адресат услужливо принимался сгущать темные краски своей жизни, чтобы доставить удовольствие белому бедняге одиночке.

Никто никогда не задумывался, почему их губы растягивались в улыбке, тогда как глаза оставались грустными. Зозо заступал на смену, он все уже знал и пришел проведать больного, а также предупредить всех, что руководство будет не в восторге от того, что респектабельный номер гостиницы превращается в больничную палату для человека, пораженного столь постыдной, да к тому же заразной болезнью. Ему очень нравился Метод, но не настолько, чтобы допустить, что он умрет.

Остальные служащие наверняка откажутся работать на этом этаже и уж точно не станут убирать номер. Зозо предложил свести Валькура со своим двоюродным братом, который работал в больнице, и напомнил, не преминув подчеркнуть свое глубокое несогласие, что в последнее время политика заведения ужесточилась.

Если только речь не идет о вашей подружке, мсье Бернар. Зозо всегда готов был оказать услугу, ему нужно было кормить своих многочисленных детей, а мизерной зарплаты мальчика на побегушках не хватало. Только щедрость клиентов позволяла выживать всей этой ораве. Его брат был не дипломированным санитаром, а администратором в аптеке.

Никакого влияния он не имел, но был изворотливым и хитрым, снабжал всю их огромную семью медикаментами и перевязочным материалом. Элиза, медсестра из Канады, которая была упрямей осла и щедрей, чем весеннее солнце, занялась переливанием крови. Метод умирал, как он этого и хотел, в отдельном номере. Да еще этот непрерывный поток посетителей: Иногда Метод улыбался - он и не подозревал, что столько людей любили.

В сопровождении полицейского пришел санитарный инспектор и вынужден был признать, что не нарушено ни одно из правил, а поговорив с Рафаэлем, и вовсе обнаружил, что он дальний родственник умирающего. Посему инспектору было даже приятно выдать документ, подтверждающий, что больного нельзя перевозить. Он сделал вид, что отказывается от пяти тысяч франков, которые ему протягивали, но потом вспомнил о том, что у него много детей, что зарплату не давали уже три месяца, а его небольшое предприятие по торговле медикаментами дышало на ладан.

Вот уже месяц в аптеке не было аспирина и две недели как кончились последние антибиотики. Он, было, попытался сбыть часть препаратов против туберкулеза, но без особого успеха, поскольку их бесплатно раздавали миссионеры, которых было почти так же много, как и туберкулезников.

В проеме двери, которую из-за нескончаемого хождения туда-сюда не закрывали, возникла фигура месье Дика, директора отеля: Его встретила Агата, периодически преподносившая ему холмы и возвышенности своей плоти в залог дружбы или в случае задержки арендной платы.

Мадам Агата использовала свое пышное тело, как иные пользуются чековой книжкой. Месье Дик щупал, гладил, облизывал ее груди, которые она подставляла ему одну за другой, как дают пирожные ребенку-сладкоежке.

Он лапал ее задницу, просовывал руку меж влажных ляжек. И кончал, двигая рукой под юбкой. Но голой Агату он никогда не видел, она бережливо распределяла средства, оставляя часть капитала для особых случаев. Пять минут спустя директор, все еще дрожа от удовольствия, вышел поприветствовать Метода со всем тем уважением и притворным состраданием, которых требовали этикет и сложившиеся обстоятельства.

предварительные ласки знакомство в бассейне

Потом пришла мать Метода, и гости удалились. Ее кошачье лицо, осунувшееся и изрытое морщинами, венчал пустой пристальный взгляд. Она села на стул справа от Метода и взяла сына за руку, по его губам скользнула тень улыбки, он был ей признателен.

Она не смотрела на. Она не стыдилась, но слушать сплетни, видеть, как сына отторгает, осуждает и презирает общество, она не хотела. Он умирал от постыдной болезни только потому, что был рожден в стыде. Стыд бедности, дискриминации, недоступности университета, отказов в стипендии, столь скудной земли и столь убогого дома, что сын быстро перебрался.

А потом умереть вот так в тридцать два года или в сорок от руки пьяного солдата, в сорок два от малярии или в пятьдесят пять, как она, от скуки и тоски… Какая разница?

Последняя слеза - преддверие смерти. Наконец совершенно спокойно и легко Метод произнес: Потом немного приподнял голову: Маргерит Изимана кивнула и повернулась к Валькуру. Глаза ее не просили и не молили, они при называли. Оробевший от такой мрачной торжественности Бернар подошел к.

Я отдохну, наберусь сил, и мы снимем фильм, а ты им покажешь. А потом… я уйду. Метод закрыл глаза, его мать. Оба они успокоились, растворившись в безмятежном ожидании. Лишь к вечеру Метод пробудился от сна, вышел из оцепенения, тишины, полукомы - как знать, что это было?

Резкие хриплые крики ворон и сарычей, шум белых, которые возвращаются домой, измотанные работой, переговорами и сделками, вырвали его из полубессознательного состояния. Она полулежала, но ни на секунду не выпустила руку сына из своей руки. Лишь когда дыхание Метода становилось прерывистым, ее плечи вздрагивали, свидетельствуя о том, что жизнь еще не ушла из этого тела, состоящего из суставов да костей, обтянутых сухой кожей, испещренной, словно паутиной, бесчисленными тонкими морщинками, подобно земле, изборожденной жителями холмов.

Валькур уставил едой и напитками длинный низкий комод у стены напротив двух больших кроватей. Смерть всегда отвратительна и бесполезна. Потом пришел Рафаэль с коллегами Народного банка, Элиза с охапкой цветов и сумочкой, наполненной морфином, который за долларов раздобыл для нее ее пронырливый и мало зарабатывающий коллега. Наконец Агата в компании трех девиц, поскольку праздник без женщин - не праздник. Они отказались целовать умирающего и даже не пожали ему руки.

Но Метод был абсолютно счастлив и не стал сердиться а. Его развеселила сама мысль о том, что девицы решили, будто, слегка прикоснувшись к нему губами или кончиками пальцев, они могут заразиться. Значит, появился страх, разумеется, страх беспричинный, но подобный страх, почти ужас, не был знаком ни ему, ни большинству его друзей.

предварительные ласки знакомство в бассейне

Все-таки его смерть принесет хоть какую-то пользу. Когда у Метода поднялась температура, он подумал о малярии. Диарея не удивила.

Мясо больной козы или грязная вода. И грибок во рту его тоже не удивил, так же как и подкосивший его туберкулез. Он снял себе палату в отделении для образованного населения больничного центра Кигали, чтобы не делить койку с каким-нибудь больным дифтерией или чесоточным.

Болезнь предстала перед ним в облике бельгийского доктора, заведующего терапевтическим отделением, который прекрасно знал, что недуг проникает всюду и размножается быстрей, чем кролики, и это давало ему значительное преимущество над западными коллегами: Например, почти полное отсутствие синдрома Капози у черных или вот еще - выпрямление курчавых негритянских волос, они становились мягкими, как трава, почти как у белых людей.

СПИД, возможно, таил в себе секрет какого-нибудь чудесного косметического препарата, который сделал бы бельгийского изобретателя миллиардером. Все эти африканки только и мечтают, что о шевелюре Клаудии Шиффер!

Впрочем, доктору и не обязательно было слушать. Да еще этот туберкулез. Это единственный анализ, на который всегда направляли с особой интонацией. Все остальные делали не говоря ни слова и даже выдавали результаты, если вы осмеливались о них спросить.

Однако ЭТОТ анализ делали не здесь и отвечали за него квебекцы, работающие рядом с больничным центром. И, когда белый доктор отсылал больного к ним, причина была ясна.

Когда Метод с трудом уселся на стул в ее тесном кабинете и тихо произнес: Неустанное напоминание о мерах предосторожности, тысячекратно произнесенный смертный приговор, слова утешения, в эффективности которых она сомневалась, - все эти вечные спутники смерти тех, к кому она проникалась любовью все больше и больше, по мере того как узнавала их, - ничто не могло поколебать ее решимости. Элиза очень любила жизнь, жадно впитывала ее, стараясь забыть, что ежедневно сталкивалась лишь со смертью.

У себя дома все было так легко. А здесь приходилось все изобретать заново. В случае с Методом-придумывать фразы, слова, улыбки, которые облегчили бы его страдания, позволив с достоинством закончить жизненный путь, по которому ему осталось пройти совсем.

Так на почве разговоров о лимфоцитах и грибке, по мере развития туберкулеза и диареи Элиза и Метод стали друзьями, сблизились и почти влюбились друг в друга.

Увядание Метода сближало. Ни один больной еще так не волновал. Метод об этом не знал и принимал повышенное внимание Элизы за проявление чувства долга белой медсестры, приехавшей на помощь неграм.

Она нравилась ему, он любил ее почти как сестру. Он узнал, что она согласится даже пойти на преступление ради того, чтобы облегчить ему смерть, когда, превратившись практически в ходячий скелет, подобие мумии, он не сможет больше терпеть такую жизнь.

С грустной улыбкой на лице, с морфином и шприцами в сумке и огромным бокалом виски в руке. Метод сделает то, что обещал, а потом его унесут в небо химические крылья, которые добыла Элиза.

У него руки лучше моих. Я колебался, но его голос и лицо внушали доверие. Я понял также, что он говорит естественно и разумно, без странных слов и архаических фраз, которые он употреблял раньше. Я начал рассказывать, сначала несвязно, потом все более легко, о том, что говорил Джек, и о моих последующих размышлениях.

Он слушал, иногда кивал, но не прерывал. Когда я кончил, он сказал: Я привык к ним… и боюсь, а теперь… У меня много вопросов. Никто не говорит о треножниках. Об этом узнаешь еще ребенком. Такие, как я, могут ответить. Я теперь был уверен в одном и выпалил: Как видишь, я хожу с места на место.

Серж Горелый - Знакомство с девушкой из полиции

И веду себя странно. Ваш мозг не изменен. Так, как мозг вагрантов или же твоего брата Джека. Он коснулся металлической сетки в путанице рыжих волос. Люди — свободные люди. Но слушай, и я расскажу. Ты знаешь, кто они? По одной — это машины, сделанные людьми, но восставшие и покорившие людей. В дни гигантских кораблей и больших городов? Мне трудно поверить в это, потому что я не понимаю, как люди могли дать машине разум. Другая версия— они пришли не из нашего мира, а из другого. Я снова оказался в тупике.

Вторая версия кажется мне правдоподобней. Ты не знаешь, что эти звезды в ночи — сотни и тысячи звезд — это солнца, подобные нашему; вокруг многих из них, как и вокруг нашего Солнца, вращаются планеты. Я был смущен, голова моя закружилась от этой мысли. И, может быть, треножники пришли с одной из таких планет. Может быть, треножники — это только машины, в которых находятся живые существа.

Но мы не видели того, что внутри треножника, и поэтому не знаем. Вначале мысль эта казалась невероятной.

Видеозаписи Володимира Крулевського | ВКонтакте

Позже казалось невероятным, как я не видел всего этого раньше. Но всю мою жизнь надевание шапок воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Все взрослые носили шапки и были удовлетворены. Это был признак взрослости, а сама церемония проходила торжественно и связывалась с праздником и пиром.

Хотя некоторые испытывали боль и становились вагрантами, но все дети с нетерпением ждали этого дня. Только позже, когда до церемонии оставались лишь месяцы, возникали сомнения; но эти сомнения рассасывались от уверенности взрослых. У Джека тоже были сомнения, но после того как ему надели шапку, они исчезли. Но мы не знаем, как и до каких пределов. Ты знаешь, что металл соединяется с телом и его невозможно удалить.

Похоже, когда надевают шапку, дают какой-то общий приказ. Позже могут отдаваться особые приказы необходимым людям. Может, мозгу некоторых слишком слаб, не выдерживает напряжения. А может, наоборот — слишком силен и борется против порабощения, пока не выходит из строя. Я подумал об этом и задрожал. Голос внутри головы, от которого нельзя убежать и от которого не спрячешься. Нет земель, где бы их не было, если ты это имеешь в виду. Города уничтожались, как муравейники, миллионы и миллионы людей были убиты или умерли от голода.

Миллионы… Я пытался представить себе это, но не. В нашей деревне, которая считалась немаленькой, было около четырехсот человек. В городе Винчестере и вокруг него жило около тридцати тысяч. И в течение одного поколения мир стал таким, как.

Но, по крайней мере, водном месте несколько человек спаслись. Далеко на юге, за морем, есть высокие горы, на них круглый год лежит снег. А в горах есть места, где свободные люди могут обороняться от людей в шапках, живущих в окружающих долинах. Мы даже отбираем у них пищу.

Значит, вы пришли оттуда? Я побрил голову, и ее подогнали под форму моего черепа. Когда волосы отросли, ее трудно стало отличить от настоящей. Но она не отдает приказов. Но есть более важная вещь. Я пришел за. Кто еще без шапки, но уже достаточно вырос, чтобы задавать вопросы и понимать ответы. И совершить длинное, а может, и опасное путешествие. К трудовой жизни, которая ждет в конце пути. Я не готов. К тому же это и более опасно.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. И в остальном я тебе помогу. Стрелка всегда показывает на север. Рубашка у него была порвана. Он сунул руку в дыру, нащупал что-то и достал. Это оказался длинный пергаментный цилиндр. Он развернул его и положил на камень, прижав у него концы, чтобы они не сворачивались.

Я увидел рисунок, который не имел для меня смысла. Она расскажет тебе, как добраться до Белых гор. Вот это означает море. А вот здесь, внизу, горы. Он все показал мне на карте, объяснил, какие приметы на местности я должен буду найти, показал, как пользоваться компасом.

Что касается последней части пути, за большим озером, он дал мне подробные указания, которые я должен был запомнить. Это на случай, если карту обнаружат. Сможешь проделать дыру в подкладке, как у меня?

Пойдешь к этому городу. Высокий человек, очень смуглый, с длинным носом и тонкими губами. Зовут его Куртис, капитан Куртис. И он переправит тебя через море. Там начнется трудная часть. Там говорят на другом языке. Тебе придется прятаться и не разговаривать. А вы говорите на их языке? Потому мне и дали такое поручение. Но теперь ты можешь мне помочь. Есть ли здесь поблизости такие, с кем можно поговорить? Он встал, потянулся и потер колено.

Уходи не раньше, чем через неделю, чтобы никто не заподозрил связи между нами. Есть много возможных ответов. Часть пищи, которую вы здесь выращиваете, идет на корм людям, работающим в подземных шахтах.

Там добывают металл для треножников. А в некоторых местах существует охота. Я сам их не. Но знаю тех, кто видел, говорят, металлические башни и шпили за большой кольцевой стеной. Но для людей в шапках это все равно, что десять тысяч. У него было крепкое рукопожатие. На следующий день, как и сказал, он ушел. В одной из стен убежища можно было вынуть камень, за ним оставалось свободное место. Только Джек знал о нем, но Джек сюда не придет.

Я складывал здесь запасы: Еды я брал понемногу, выбирая то, что лучше сохраняется: Я думаю, мать замечала исчезновение этого и удивлялась. Мне было печально от мысли, что придется покинуть ее и отца.

Я думал, как они будут несчастны, когда узнают, что я убежал. Шапки не излечивали от людских горестей. Но я не мог оставаться, как не может овца идти к дому мясника, если знает, что ее там ждет. Я знал, что скорее умру, чем позволю надеть на себя шапку.

предварительные ласки знакомство в бассейне

Два обстоятельства заставили меня ждать дольше недели. Во-первых, было новолуние, ночью ничего не видно, я же предполагал передвигаться по ночам. Во-вторых, случилось то, чего я не ожидал: Она и моя мать были сестрами.

Она долго болела, но смерть ее была внезапна. Мать присматривала за ее домом и сразу же перевела Генри к нам, поставила кровать в мою комнату. Со всех точек зрения, мне это не нравилось, но я, конечно, не мог возражать. Мои соболезнования были холодно высказаны и холодно приняты, после этого мы старались держаться как можно дальше друг от друга.

Насколько это возможно для двух мальчиков, живущих в одной не очень большой комнате. Я решил, что это помеха, но не очень значительная. Ночи были еще теплые, а я думал, Генри вернется домой после похорон. Но когда на утро после похорон я сказал об этом матери, то оказалось, что я ошибался.

Во всяком случае, пока на вас обоих не наденут шапки. Твой дядя Ральф слишком занят на ферме и не может присматривать за мальчиком. Я ничего не сказал, но выражение лица у меня было, должно быть, красноречивое. И мать с непривычной строгостью сказала: Он потерял мать, и ты должен проявить сочувствие.

У нас ведь хватает комнат? Меньше чем через год ты станешь мужчиной и должен научиться вести себя как мужчина, а не как глупый ребенок. С этим она вышла из комнаты. Подумав немного, я ре шил, что разница не так уж велика.

Как ходить в бассейн | Comedy club

Спрятав одежду в гостиной, я смогу выскользнуть, когда он уснет, и одеться. Я твердо решил, как и собирался, уйти в полнолуние. В последующие два дня лили сильные дожди, но потом прояснилось, и сильная жара высушила землю. Перед сном я спрятал одежду, вещевой мешок и несколько буханок хлеба.

После этого нужно было лишь не уснуть, а поскольку я был возбужден, это оказалось нетрудно. Постепенно дыхание Генри на другой стороне комнаты стало ровным и глубоким, как это бывает во сне.

Я лежал и думал о путешествии: Даже без того, что я узнал о треножниках и шапках, эта мысль была восхитительна. Луна поднялась до уровня моего окна, и я выскользнул из постели. Осторожно открыл дверь спальни и тихонько закрыл ее за. В доме было очень тихо. Лестница немного заскрипела у меня под ногами, но никто не обратил на это внимания, даже если слышал.

Дом был деревянный, старый, и ночные скрипы не были в нем необычны. Пройдя в гостиную, я отыскал одежду и быстро оделся. Потом вышел через дверь, ведущую к реке. Мельничное колесо было неподвижно, а вода журчала и всплескивала — черная с серебряными пятнами. На мосту я почувствовал себя в безопасности. Через несколько минут я буду за деревней. Кошка осторожно прошла по булыжникам; другая у дверных ступенек облизывала блестящую в лунном свете шерсть. Собака залаяла, услышав меня, но недостаточно близко, чтобы поднять тревогу.

Миновав дом вдовы Инголд, я побежал. Я добрался до убежища, тяжело дыша, но довольный, что меня никто не заметил. При помощи огнива и смоченной в масле тряпки я зажег свечу и принялся заполнять мешок. Я переоценил имевшееся в моем распоряжении место: Что ж, пока можно нести ее в руках. Я решил остановиться на рассвете и поесть; после этого для нее найдется место.

В последний раз осмотрев убежище, чтобы убедиться, не забыл ли чего, я задул свечу, сунул ее в карман и вышел. Ночь для ходьбы была прекрасная. Небо полно звезд — все солнца, подобные нашему? Я начал надевать мешок. Я не видел его лица, но подумал, что он надо мной смеется. Может, я и ошибся — это могло быть нервное возбуждение. Но меня охватил слепой гнев, я опустил мешок и бросился на.

В предыдущих двух-трех стычках я одерживал победы и был уверен, что побью его. Самоуверенность и слепой гнев — плохие помощники. Он сбил меня, я встал, и он сбил меня. Спустя короткое время я лежал на земле, а он сидел на мне, прижимая мои руки. Я напрягся изо всех сил, но ничего не смог сделать. Он держал меня крепко. Я знаю, ты убегаешь. Я хочу идти с. Вместо ответа я дернулся и попытался вывернуться, но он продолжал крепко держать. Он сказал, тяжело дыша: Здесь меня ничего не держит.

Его мать, моя тетя Ада, была доброй жизнерадостной женщиной, даже в долгие месяцы болезни. Дядя Ральф, с другой стороны, угрюмый и молчаливый человек, с облегчением отдавший сына в чужой дом. Я понял, что имеет в виду Генри.

Было и другое соображение, более практичное. Даже если я побью его, что тогда? Оставить здесь с риском, что он поднимет тревогу?

Я ничего не мог сделать. Даже если он пойдет со мной, я смогу улизнуть, прежде чем мы доберемся до моря и капитана Куртиса. Я не собирался брать его с собой за море.

Он мне по-прежнему не нравился, и я не хотел делиться с ним тайнами, которые узнал от Озимандиаса. Я перестал бороться и сказал: Он позволил мне встать. Я почистился, и мы посмотрели друг на друга в лунном свете. От порта нас отделяло несколько дней. На это время еды хватит. Мы быстро шли при ярком лунном свете и к рассвету оказались уже в незнакомой местности. Я решил ненадолго остановиться. Мы отдохнули, съели половину буханки с сыром, попили воды из ручья и пошли.

Но дальше, по мере того как рассветало, мы все больше и больше чувствовали усталость. Примерно в полдень мы, вспотевшие, измученные, добрались до вершины небольшого холма и заглянули вниз, в блюдцеобразную долину. Видна деревня, на полях фигурки людей размером с муравья. Дорога уходила в долину и через деревню. Генри схватил меня за руку: Четверо всадников приближались к деревне.

У них могло быть любое. Но, с другой стороны, это мог быть и отряд разыскивающий. Мы как раз миновали опушку леса. Можем поспать, а ночью двинемся. Ведь можно идти по холмам, никого. Но молча пошел в лес, а Генри за. В глубине кустов мы нашли место, где нас не могли увидеть, даже если бы прошли рядом, и улеглись.

Я уснул почти немедленно. Когда я проснулся, было уже темно. Если я встану тихонько, то смогу улизнуть, не разбудив. Но казалось нечестным оставлять его в лесу, перед наступающей ночью. Я протянул руку, чтобы разбудить его, и тут кое-что увидел: Значит, и ему пришла в голову такая мысль.

Он проснулся от моего прикосновения. И перед тем как двинуться дальше, мы съели остаток буханки и кусок копченого мяса. Деревья росли густо, и нам не было видно неба, пока мы не вышли из леса.

И только тогда я понял, что темнота объяснялась не только приближением ночи: В быстро угасающем свете мы спустились в долину и поднялись по противоположному склону. В окнах домов горел свет, и нам пришлось сделать большой крюк. Пошел сильный дождь, но вечер был теплый, и как только дождь кончился, одежда на нас высохла. С вершины мы еще раз посмотрели на огни деревни, и пошли на юго-восток. Мы шли по холмам, поросшим травой. Раз мы набрели на развалившуюся хижину, явно нежилую, и Генри предложил остановиться в ней до утра, но я отказался, и мы пошли.

Некоторое время мы молчали. И я услышал сам — топот ног за нами. Должно быть нас увидели жители деревни и предупредили четверых всадников. И теперь они нагоняют. Не дожидаясь ответа, я побежал сквозь ночную мглу. Генри бежал рядом, и мне показалось, что я слышу и наших преследователей. И тут правая нога у меня подвернулась на камне. Я почувствовал сильную боль и упал. Генри услышал, как я упал.

Он подбежал и спросил: Попробовав встать, я почувствовал сильнейшую боль в правой лодыжке. Генри попытался поднять. Они сейчас будут. Он произнес странным голосом: Я почувствовал теплое дыхание на шее, а, протянув руку, коснулся чего-то мягкого. Иногда это с ними бывает. Он ничего не ответил, но наклонился и стал ощупывать мою лодыжку. Я прикусил губу, чтобы не закричать. Но тебе придется лежать день-два. Снова пошел дождь, на этот раз проливной.

Мое желание гневно отказаться от помощи утонуло. Генри поднял меня на спину. Это было кошмарное путешествие. Он с трудом обрел равновесие: Ему часто приходилось опускать меня, чтобы передохнуть.

Каждый раз, как он опускал меня, боль пронзала мою ногу. Я уже начал думать, что он ошибся направлением и пропустил во тьме хижину — это было совсем нетрудно. Но, наконец, она показалась в ночи, и дверь открылась, когда он поднял щеколду. Послышался шум — должно быть, крысы. Генри сделал еще несколько шагов и со вздохом изнеможения опустил. Ощупью он отыскал в углу груду соломы, и я прополз.

Нога у меня болела, я промок и чувствовал себя несчастным. К тому же мы за прошлые сутки спали лишь несколько часов. Но все же прошло немало времени, прежде чем я уснул. Когда я проснулся, был день. В окошке без стекол виднелось голубое утреннее небо. В хижине оказались только скамья и тростниковый стол.

На стене висел котел и несколько глиняных кружек. Был еще очаг с грудой дров и куча соломы, на которой мы лежали. Я позвал Генри, потом еще.

Я подтянулся, морщась от боли, и пополз к двери, держась за стену. Генри не было. Тут я заметил, что нет и моего мешка там, где я уронил его ночью. Я вполз обратно и сел у стены. Первые горизонтальные лучи солнца грели меня, пока я обдумывал ситуацию. Генри — и это казалось очевидным — бросил меня и забрал с собой всю пищу. Оставил беспомощного и голодного. Я не мог рассуждать логично. И меня охватил гнев. Но он, по крайней мере, помог мне забыть боль в ноге и ноющую пустоту в желудке.

Даже когда я успокоился и стал способен рассуждать здраво, это не улучшило моего положения. От ближайшего жилища я находился в нескольких милях.

Предположим, что я сумею проползти это расстояние, хотя, казалось, это было невозможно. Ито, и другое означало позорное возвращение в Вертон. А также жалкий и унизительный конец путешествия. Мне стало жаль. Мне было совсем худо, когда я услышал, как кто-то подходит к хижине.

Чуть позже послышался голос Генри: Я ответил, и он подошел. Я подумал, что стоит позаботиться о продуктах. Он открыл мешок и показал мне буханку, кусок холодного жареного мяса и пирог. Окно кладовки было открыто. Не очень большое окно — я думал, что застряну. Я чувствовал огромное облегчение, но в то же время и недовольство. Он смотрел на меня, улыбаясь, ожидая похвалы за свою находчивость. Генри удивленно взглянул на. Разве ты не видел? Конечно, я не видел, потому что не смотрел.

Прошло три дня, прежде чем я смог продолжать путь. Мы оставались в хижине, и Генри дважды отправлялся в долину за продуктами. У меня было достаточно времени для размышлений. Генри, правда, поднял ложную тревогу из-за овец, но только потому, что у него острый слух: Это я настаивал на передвижении по ночам.

И теперь я зависел от. Опасения оставались — конечно, нелегко преодолеть нашу враждебность, но теперь я не видел возможности бросить его до того, как мы доберемся до Рамни. В конце концов, я рассказал ему все — куда я направляюсь, что узнал от Озимандиаса. Конечно, я ничего не знал, просто подумал, что можно спрятаться на время. Я вспомнил, как Озимандиас спрашивал у меня, захочет ли кто-нибудь еще уйти на юг, вспомнил свой ответ.

Сунул руку за подкладку. Мы пришли в Рамни ранним вечером. День попеременно был то солнечным, то дождливым. Мы промокли, устали, у меня болела нога. Никто не обратил на нас внимания. Конечно, это был город, а в городе люди не узнают сразу пришельца, как это бывает в деревне. К тому же это был порт — тут часто менялись люди. На нас возбуждающе подействовал блеск моря в конце длинной улицы, люди в синих робах, сосущие трубки, и несколько медлительных морских чаек.

Становилось темно к тому времени, как мы достигли гавани. Дюжины лодок всех размеров были привязаны там, многие стояли в гавани, свернув паруса; мы шли по берегу, читая названия. Мы доели последние запасы утром. Окна таверн ярко горели в сумерках, из некоторых доносились звуки песен. А также запахи пищи, от которых начинал протестовать пустой желудок. В ближайшем окне виднелась доска с надписью мелом: У меня было немного денег, которые я не решился истратить раньше.

Я велел Генри ждать и вошел. Я оказался в комнате с низким потолком, деревянными балками, с выскобленными столами, за которыми ели моряки, запивая еду пивом. Я не стал их рассматривать, но прошел прямо к прилавку, протянул шиллинг и взял два пирожка у смуглой девушки, которая в это время разговаривала с сидящим за ближайшим столом моряком. Я уже направился к выходу, как кто-то схватил меня за руку.

Он казался огромным, пока не встал. Тут я заметил, что из-за коротких ног он лишь на несколько дюймов выше. У него была желтая борода и желтые волосы, начинавшиеся на лбу, где виднелся металл шапки.

Он сказал хриплым, лающим голосом: Меня будут искать, если я не вернусь. Несколько секунд он молчал, потом расхохотался громко и неприятно. Ты из деревни, или я никогда не слышал деревенских парней.

Он потащил меня к двери. Никто не обращал на это внимания, и я понял, что такие сцены здесь обычны. Если я закричу, это не приведет ни к чему хорошему. Если меня заметят, то станут расспрашивать, а я не смогу ответить на вопросы. Может, удастся вырваться снаружи. Впрочем, вероятность не очень велика: И тут я увидел высокого человека, с тонким длинным худым лицом, с черной бородой, очень смуглого. Он бросил на меня быстрый взгляд и тут же встал. Я нанял его сегодня днем. Человек, которого он назвал Ровли, казалось, собирался спорить, но капитан Куртис сделал шаг, и тот выпустил мою руку.

Озимандиас говорил, что переход через море — самая легкая часть, и он был прав. Он греб, выбирая путь между судами. Корабль оказался водоизмещением не более ста тонн, но когда я, раскачиваясь и цепляясь за веревочную лестницу, поднимался на палубу, он показался мне огромным.

предварительные ласки знакомство в бассейне

Лишь один из шести членов экипажа был на борту — высокий, неуклюжий человек с золотым кольцом в ухе. Капитан Куртис сказал, что остальные были в шапках, но этот — один из.

Важно было, чтобы нас не увидели другие члены экипажа: Нас закрыли в каюте капитана, где были две койки. Нам не пришло в голову спросить, где будет он сам спать. Мы слишком устали, Я уснул немедленно и позже сквозь сон смутно слышал, как над головой топали, и скрипела поднимаемая якорная цепь. Капитан дал нам завтрак: Его привозят издалека, и он дорого обходится сухопутным. Знают, что мои двери, всегда заперты. Но все же сидите тихо.

Если ветер продержится, к закату будем в гавани. В каюте был иллюминатор, через который виднелись синие волны с белыми шапками пены. Непривычное зрелище для тех, кто не видел полоски воды, более широкой, чем озерко поблизости от нашей деревни. Вначале мы были очарованы, потом привыкли, а вскоре зрелище нам наскучило. За весь день только одно событие нарушило монотонность, но зато это было удивительное событие.

В середине дня сквозь скрип снастей и плеск волн мы услышали новый звук, высокое улюлюканье, которое, казалось, исходило из самого моря. Генри был у иллюминатора. Голос его звучал напряженно. Я положил кусок дерева, которому пытался придать форму лодки, и подошел к. Море было пусто и сверкало серебром.

Но в этом серебре что-то двигалось, какая-то яркая точка.